Издательство "Посев"
«Не в силе Бог, а в правде!»
Александр Невский
Издательство "Посев"
Поиск:
Ok Переход: Ok
Главная
Журнал «Посев»
Архив номеров
2015 год
2014 год
2013 год
...
Избранные статьи
История
Мосты над Летой
Подписка
Редакция
Издательство «Посев»
Хронологический указатель
Книги
Электронные издания
Народно-Трудовой Союз
Что такое НТС?
История
«Мысль и дело»
Текущие документы
Труды Российских солидаристов
Литература об НТС
Альманах «Белая Гвардия»
Выпуски
Программа Белого Дела
Ссылки

[12.11.2014]
Рецензия на книгу Юрия Лебедева "Блокадный пасьянс"
Первый акт трагедии
Юрий Лебедев. Блокадный пасьянс.
М.: Посев, 2014.
Эта книга натолкнула меня на ряд соображений, многие из которых напрямую к теме книги не относятся, однако пониманию её (мною, по крайней мере) способствуют. Это – о том, что где-то «за книгой», некие (в России их всегда любили) «общие вопросы». С них и начну.
Отступление от темы.
Если мы задумаемся о причинах повального пересмотрения в России всего и вся, пересмотрения, начавшегося в 1990-х и принятого тогда на ура подавляющим большинством, сейчас многим, как им кажется, уже надоевшего (хотя это не так), но не собирающегося останавливаться, то среди прочих других найдём причину совершенно не политическую, хотя, наверное, одну из важнейших. Назовем её «голод на информацию».
Причина эта не местного значения – она общемировая. Все мы согласимся с тем, что сегодня на человека падает неизмеримо больше всяческой информации, чем, допустим, тридцать лет назад. Неоднократно даже высказывались опасения, что информации этой больше, нежели человек способен безболезненно получить. Чтобы не развивать дальше эту тему, а то далеко уйдем, сразу, опуская развитие темы, дадим один немного парадоксальный итог: не сообразуясь с тем, можно ли это безболезненно получить, человек нашего времени требует продолжения и даже увеличения поступающей информации. Наш мир (весь, не только наша страна) некоторое время назад вошёл в эпоху, когда потребность в информации диктуется даже не её полезностью, а прямо какой-то необходимостью её для нормального функционирования человека на уровне уже не социальном, а органическом. Что-то в самом деле сродни чувству голода: пусть её (информации) уже избыток, пусть он постоянно увеличивается, пусть нам столько и не надо, но когда видишь такой избыток, это как-то успокаивает. Люди живут на грудах информации, как драконы на кладах. То есть, если короче, мы живём в эпоху, когда нам не только важна информация, а когда нам зачем-то важно её количество. Она должна по максимуму заполнять все пустоты, все свободное пространство нашего бытия.
Чередование приливов и отливов, полярность в духовной и интеллектуальной жизни человечества замечались издавна тысячекратно, во все времена, самыми разными людьми. То люди что-то создают, то принимаются это созданное перебирать и пересчитывать. У античного искусства была классическая творческая эпоха и эпоха, получившая название Александрийской, эпоха перепевов и переделок классики, компиляций, центонов и пасьянсов, игры словами и жонглирования фактами – словом, выдачи потребителю большого количества информации, которая, в отличие от классических времен, не была художественно обуздана и преображена, но потребителю Александрийской эпохи это, судя по всему, было и не надо: ему нужно было именно то, что ему давали, иначе не тянулась бы эта эпоха несколько столетий. Наверное, даже излишне упоминать, что количество памятников александрийской литературы многократно (неизмеримо) превосходит количество памятников классической античности: это была эпоха количественных побед.
Итак, как бы мы эти два периода ни характеризовали: эпохи количественная и качественная, творящая и перетасовывающая то, что создано в творящую, культура и цивилизация, время разбрасывать камни и время собирать камни – мы живём во вторую из них. Весь мир, напоминаю, и Советский Союз, как бы ни был он отгорожен от остального мира, находился всё же не в вакууме. Общая тенденция ощущалась и там.
В нашем, советском, случае всё осложнялось тем, что Советский Союз застрял где-то в межвременье, в каком-то вымышленном, искусственном, сконструированном в отдельно взятой стране подобии Средневековья, с застывшей верой, чётко отграниченными сословиями, медленностью жизни и дремлющей стабильностью. И, соответственно, минимумом почти не обновляющейся информации. Так он и стоял ни жив, ни мёртв на границе новой эпохи, уже практически готовый к ней, хотя и отгороженный пока, до срока, стеною. Но время исполнения сроков неотвратимо приближалось; голод на информацию рушил советскую власть весьма эффективно. Хотя бы потому, что участвовали в разрушении даже те, кто советской власти зла не желал и избавиться от неё не стремился. Желали «знать», желали информации; и когда она, наконец, прорвалась и пошла – утонули в ней. Как, собственно, и весь мир. Но нам, повторяю, было тяжелее: перед тем, как стать вровень с остальным миром, его сначала пришлось гигантскими прыжками догонять. В общий мир довелось выбираться сложно и как-то для сознания катастрофично. Перерабатывая огромные массивы разнородной информации в рекордно короткие сроки, наскоро делая выводы, тут же их отменяя и делая новые, подкреплённые новыми массивами информации… В конце концов, наверное, здорово притупив чутье на ложь (или правду), научившись (возможно) не слишком твердо придерживаться своих убеждений, быть психологически готовым к их возможной смене и, главное, принять за основу, что как можно большее количество информации, желательно разносторонней, плюралистичной, – это главный критерий для оценки тех или иных явлений истории и современности.
Или, подводя некоторый итог затянувшемуся предисловию (оно же отступление): стиль нового времени взывает к максимуму информации. Количество в наше время убедительней качества. Правдивость нашего времени требует беспристрастных документов и цифр. То, что для других поколений было легендой, нам должно быть подробным отчётом.
Длинное получилось отступление; однако хотелось пусть немного, но разобраться с теми потоками информации, которые буквально заваливают нашу жизнь, то дополняя, то отрицая друг друга, но никуда не деваясь, а только нарастая. Закрыть глаза и уши, повторяя про себя: «Сгинь, наваждение», и надеяться, что всё это скоро кончится, увы, не приходится. Значит, нужно попытаться понять, что происходит и что можно с этим сделать. Старые ориентиры потеряны, новые, как кажется, не выработаны. Есть масса информации, но, например (в очередной раз), нет истории страны. То есть нет связного её разумного понимания (конечно, набор старых лозунгов есть, но, как мы уже сказали, требуется новое их увязывание воедино, новое обрамление многочисленными фактами, новая форма подачи, а если заняться этим, очень скоро выяснится, что для этого потребуется сперва новая концепция).
Беда в том, что информация, вещь сама по себе нейтральная, легко (легче, чем наоборот) может оказаться ложью. Хотя бы потому, что такое произойдёт не только по злому умыслу, но и просто от небрежного использования. Это истина – вещь хрупкая, за ней нужно специально заботливо ухаживать. Как за культурным растением. А то сорняки задушат.
Вполне наглядный пример – Великая Отечественная война. Есть, например, каноническая версия, что мы победили в этой войне. Есть версия, что за нас победили другие, хотя и мы несколько помогли. Есть версия, что победили пусть мы, но каким-то недолжным и неодобряемым образом (надо было не так), то есть какая-то пиррова победа вышла. Есть и другие. Любую из них можно подкрепить многочисленными документами, сложив их в требуемой последовательности. Что будет истиной? Или ну её, эту истину (сейчас, как кажется, положение очень похоже именно на это).
Однако нужно заметить, что всё-таки есть некие вешки, оставшиеся, наверное, откуда-то из прошлых эпох, от предыдущей дисциплины человеческой души, некие ценности, не подвергающиеся полному пересмотру, только если расширительному. Видимо, память людей и народов до последнего удерживает хоть что-то важное для неё, дабы не остаться в безбрежном океане информации вовсе без ориентиров. События, величина (или величие) которых не допускает полного пересмотра. Одно из таких событий для нас – Ленинградская блокада.

В «Посеве» уже выходило мощное, эмоциональное произведение на эту тему – «Блокада» А. Дарова. Теперь появилось ещё одно, более современное нам, отвечающее духу нашего времени, построенное на документах, – «Блокадный пасьянс» Ю. Лебедева. Уже из названия видна правильность понимания автором своей задачи: предоставить как можно больше необходимых документов для подкрепления своей концепции, показать многообразие точек зрения на события. Хорошая задумка, серьёзный, вдумчивый труд. Привлекает внимание читателя и вызывает интерес.
Идея автора проста и плодотворна. Рассмотреть на примере первоисточников, насколько каноническая точка зрения на блокаду верна и что к ней можно добавить (или что в ней можно поправить). То есть автору (как и мне) хотелось разобраться с потоком информации на интересующую его тему, проанализировать его и сделать нужные выводы.
«Во-первых, я пришёл к выводу, что в годы войны в блокадном Ленинграде не было пресловутого советского единства граждан. Это стало для меня откровением, чему я вначале не хотел верить».
«Во-вторых, я осознал, что немецкий солдат в основной массе не был фашистом так же, как и наши солдаты в большинстве своем не являлись коммунистами. И те и другие выполняли приказ.
Идеология для обеих сторон служила дополнительным оружием, причем далеко не всегда эффективным».
Затем выбрать из этого потока то, что подходит для решения задачи, для иллюстрации выводов. В итоге получается произведение на стыке нескольких жанров: документальный очерк, исследование, художественная повесть.
«Дневниковые записи русских и немецких авторов показались мне интересными для постижения того, как воспринималась война по обе стороны блокадного кольца».
Цитировать дневники не буду. Документы и есть документы. Их интересно читать (кстати, интересно как в авторском варианте, синхронно, так и по авторам дневников – каждый дневник по очереди целиком). Структура, предложенная автором, такова: каждый день блокады иллюстрируется цитатами из дневников и завершается авторским комментарием, либо проясняющим какие-то, возможно, непонятные читателю, места дневниковых записей, либо содержащим размышления, на которые автора эти записи навели. Далее – второй день. Так подобраны записи за 210 дней, четверть блокады. Хронологический отрезок привязан к дневнику фон Лееба и точка поставлена днём, когда Лееб перестал командовать немецкими войсками, осаждающими Ленинград, то есть перестал иметь отношение к блокаде. Впрочем, за эти 210 дней ленинградская трагедия уже полностью развернулась.
Дойдя до слова «трагедия», я теперь хотел бы посвятить остаток рецензии рассмотрению «Блокадного пасьянса» именно в этом ключе. Мне это ближе и понятней (хотя автор вряд ли специально имел в виду такое рассмотрение, но интересным образом в книге просматривается и эта возможность). Итак, можно представить книгу и как трагедию (первый акт, четверть блокады, начало) в исполнении четырёх действующих лиц. Сюжет трагедии: война, наступление немецких войск на Ленинград, бои у города, осада, окружение, кольцо. Вето, наложенное немецким командованием на боевые действия: город взять измором. Город голодает, умирает и… не сдаётся. При этом не зная, что сдаться ему не дадут: решено, что он должен погибнуть. Действующие лица в Ленинграде этого не знают; знающие немцы не понимают, зачем так надо. Кошмар? Абсурд? Происходит что-то непонятное, нежелательное для обеих сторон, с чем они ничего сделать не могут, поскольку всё совершается на уровне сил, превышающих возможности отдельного человека. Рок. Бороться с ним бесполезно, но человек всё-таки борется– такое действо и называется трагедией.
Штрихи к портретам «действующих лиц».
Генерал фон Лееб – командующий немецкой группой войск на ленинградском направлении. Довольно быстро, несмотря на первые военные успехи, к нему приходит понимание, что Ленинград так просто не сдадут. Уже на четвёртый день войны Лееб отмечает: «Противник сражается яростно и лучше, чем в Первую мировую войну. Очень умело маскируется. Его солдаты не сдаются, а дерутся даже в самых безнадежных ситуациях до последнего».
Что ж, мгновенной победы не вышло, Лееб продолжает военные действия. Его войска берут пригороды, отрезают Ленинград полностью, угрожая близким голодом, то есть ставят противника в настолько невыгодное положение, что он должен признать проигрыш и сдаться. Но приходит приказ Гитлера: город не штурмовать, сдающихся не принимать (отгонять выстрелами обратно). А что тогда делать? По дневнику Лееба так и чувствуется недоумение генерала, переходящее во что-то вроде смятения. Как пишет Ю. Лебедев в комментарии к записи Лееба, «умерщвление города голодом в его планы не входило». Лееб просто военный, генерал вражеской армии, а не садист и негодяй, он не понимает, как так можно. Мало того, что там будет с русскими, но и с немцами-то после таких действий что будет? «…Это легко может привести к тому, что немецкий солдат потеряет внутреннее самообладание. После войны воспоминания о подобных насильственных действиях будут негативно отражаться на его психике».
Вопреки приказу Лееб всё-таки прилагает военные усилия, чтобы взять город и прекратить бредовую ситуацию. Впрочем, как мы знаем, это не удастся. От пребывания в такой ситуации, из которой «до сих пор никто не нашёл выхода», его спасает (уместное слово) отставка с поста командующего.
Другой «вражеский голос» – простой немецкий солдат, низовой чин по фамилии Буфф. Приехал под Ленинград из завоеванной Бельгии, сохранив вполне дружелюбные отношения с тамошними жителями, с которыми он до сих пор переписывается. Поначалу спокоен, как-то прямо лирически восторгается дикими обширными пейзажами России. Но здесь какая-то другая война, здесь никто не будет потом с ним переписываться. И по этому дневнику можно заметить, как меняется настроение человека, ломаемого этой непривычной, непонимаемой войной, задавливаемого постепенно её нарастающим абсурдом, человека, которого в результате здесь и убьют.
«После вчерашнего бурного дня могильная тишина. Убитый солдат Опладен, страшно обезображенный выстрелом в голову, вынесен с передовой и лежит в снегу, прикрытый еловыми ветками. Это было печальное предрождественское воскресенье».
Голоса нашей стороны тоже подобраны интересно. Журналист Буров, можно сказать, официальный или цензурный голос. Голос советского прошлого. В Бурове меньше всего (из четырёх действующих лиц) личного и своего; он в меру сил представляет государство. В дневнике он отражает тяжёлую ленинградскую ситуацию именно так, как это сделала бы официальная пропаганда: избегая неудобных фактов, резких суждений, да вообще всего лишнего. Сверяя всё, что хочет сказать, с воображаемым государственным цензором, расположенным в голове. Минимум информации – максимум советского позитива. Это голос идеального советского человека: решительного и мужественного, готового всё снести во имя верности идеалам, беззаветного борца с тяготами и лишениями. Но трагедия происходящего ясно слышна и у него.
Последний участник, Скрябина, наоборот, занята только своим. Своими частными радостями (в нормальное время) и бедами, слухами, страхами, надеждами. У неё блокадная трагедия бьёт ключами, фонтанирует, отзываясь на любую информационную мелочь, уловленную чутким слухом испуганного обывателя. Обыватель. Человек одного, сегодняшнего дня. Обычный человек то есть. Как всегда. Как сейчас. Без внутреннего цензора, без руля и без ветрил. Элемент, из которых при малейшем перенапряжении формируется толпа. Обычно мнение таких людей принимается во внимание в последнюю очередь, однако не надо забывать, что при любом бедствии основной удар придётся именно на них. Хотя бы поэтому к мнению их следует прислушиваться.
Вот из таких четырёх источников получаем мы сведения о блокаде. О такой, какой и хотел её представить автор: не легендарной, а человеческой. Ещё один голос, о котором можно упомянуть, – авторский голос «за кадром». Голос зрителя, а иногда комментатора. Связующее звено между четырьмя основными голосами.
Вот такая получилась книга. Более современная, более близкая нам, чем, например, упомянутая уже «Блокада» А. Дарова. Повторюсь: в наше время документы более убедительны, правдивы, более подлинны для сознания, нежели эмоциональная правда художественного произведения. Хорошо ли это? Наверное, странный вопрос. Это то, что сейчас нужно. Такая информация. Такие свидетельства. Такие книги, как «Блокадный пасьянс».
В заключение ещё одно небольшое отступ-ление от темы (раз уж вся рецензия такой получилась). Не то чтобы даже отступление, а отвлечение внимания на частность книги. С кем вообще говорят авторы любых дневников? Ведь не для нас же их пишут, эти произведения, из всех жанров художественной литературы максимально приближенные к документам. Не для нас и не для себя. Для кого? С кем они говорят? Быть может, со своим лучшим «я», которому позволено судить и понимать? Которому можно доверить на хранение и оценку непонимаемое, непредставимое, невозможное для «я» реального? Зафиксировать переживаемое как можно больше, во всех частностях и мелочах, и оставить на будущее как информацию впрок в надежде, что будет нужна, правильно понята и использована?
Это размышление вообще. В нашем же случае ответ достаточно очевиден: голоса «Блокадного пасьянса», голоса участников трагедии говорят со своим фатумом, со своей побеждающей судьбой – с блокадным Ленинградом. Ждущим подвигов и сокрушающим судьбы – и своих, и врагов.
Н. Рязанцев.