"Посев" № 5 1996

НАШЕ НАСЛЕДИЕ

Роман Редлих

ДВА ТОМА СОЧИНЕНИЙ С.А.ЛЕВИЦКОГО*

* Т.1. Трагедия свободы, стр. 612, т.2. Очерки по истории русской философии, стр.495, издательство "КАНОН", 1995-1996 гг. 117049, Москва, Крымский вал, 8. Научное издание.

 

Два тома - это еще не полное собрание сочинений С.А.Левицкого. В них не вошла его докторская диссертация “Свобода как условие возможности объективного познания”, не вошла и вышедшая в издательстве “ПОСЕВ” в 1947 году книга “Основы органического мировоззрения”, и вошло всего пять из большого числа статей. Непременно нужен третий том. Не сомневаюсь, что и для него нашлись бы читатели.

Первый том содержит главный труд С.А.Левицкого “Трагедия свободы”, в качестве социально-исторического приложения к нему (“Страх, свобода и психология масс”) - пять статей разных лет и, наконец, биографический очерк С.А.Левицкого и комментарии В.В.Сапова.

Во втором же томе читатель найдет “Очерки по истории русской философии”, написанные Левицким на основе университетских лекций, читанных им в Америке.

Изложить здесь все содержание исследования Левицкого невозможно. Но его решение антиномии свободы и необходимости, как и анализ творческой функции свободы, лежат в основе солидаристического мировоззрения. О них-то и хочется напомнить, пользуясь, по возможности, его собственными словами.

В свободе Левицкий, как истый солидарист, видит не самоценность, но прежде всего условие возможности творчества, в котором заложен смысл жизни и назначение человека. В свете этого понимания свобода предшествует совершаемым свободно актам, ибо свобода первичнее своих проявлений. Как и у Бердяева, у Левицкого свобода предшествует бытию. В этом смысле свобода не есть бытие, а есть “безосновная основа бытия”. Свобода лежит не в бытии, а в сущем, которое Левицкий вместе с Соловьевым отличает от бытия. Бытие же свободно лишь постольку, поскольку оно может быть иным, то есть постольку, поскольку оно не всецело, не окончательно есть, а еще только становится или может стать.

“Выражаясь в духе Гегеля, - пишет Левицкий, - можно было бы сказать, что в бытии свобода присутствует постольку, поскольку в нем есть небытие”. “Поэтому, - продолжает он, - понятие свободы требует понятия материала, Среды, противостоящей свободе. Правильно понятая идея свободы требует идеи необходимости. Идеи свободы и необходимости противостоят друг другу, противоборствуют друг с другом. При этом нельзя, однако, понимать свободу и необходимость как две равноправные и равноценные по бытию полярности. Понятие необходимости не требует понятия свободы. Можно без внутреннего противоречия мыслить себе мир, подчиненный всецело железной необходимости, где нет места свободе. В противоположность этому помыслить себе мир абсолютно свободный, в котором не действует закон причинности, значит помыслить себе хаос, то есть состояние низшее, чем царство необходимости.

Понятие необходимости не требует понятия свободы, но понятие свободы требует понятия необходимости как своего естественного противовеса... Между понятием свободы и необходимости существует диалектическое напряжение. Это противоположности, питающие друг друга.

Высшая категория свободы предполагает низшую категорию необходимости как материал своего воплощения, как среду приложения творческой активности”.

Представим себе мир, не подчиненный закону причинности, мир, в котором все возникало и исчезало бы без всякой закономерности. В таком мире свободный дух не мог бы воплощаться, ибо не мог бы учитывать материала своего воплощения.

“Закон причинности, - пишет Левицкий, - это тот базис, на основе которого только и возможна свобода. Но сфера применения закона причинности должна при этом быть ограничена некоей низшей сферой (в нашей терминологии - сферой бытия), в противном случае причинная необходимость поглотила бы свободу”.

Поставленные Левицким в скобки слова - “в нашей терминологии - сферой бытия” - необходимо раскрыть. Ибо все его рассуждение становится понятным, только если принять вместе с ним введенное в русскую философию Соловьевым различение между бытием и сущим. В “Теоретических основах цельного знания” у Соловьева это различие сформулировано так: “Предметом истинной философии является весь мир в своей общности. Философия изучает само бытие. Но абсолютное начало не может быть бытие: оно есть начало всякого бытия, всякое бытие есть его предмет. Сущее не есть бытие, оно есть также небытие, ибо небытие есть лишение бытия, а абсолютному первоначалу принадлежит всякое бытие. Его следует определить как мощь и силу всякого бытия. Бытие предполагает отношение к другому, оно всегда относительно. Сущее есть субстанция всего, в том числе и нас самих; все, что есть, едино, оно глубже и выше всякого бытия. Бытие есть только поверхность, под которой скрывается истинно сущее”.

Схватить смысл этой формулировки нелегко, но для понимания концепции как Соловьева, так и Левицкого, характерно, что, подобно и материалистам, и экзистенциалистам, они признают, что в бытии царствует необходимость. Бытие исключает свободу. Но Левицкий отказывается искать свободу в небытии (на манер Бердяева и Сартра). Левицкий ищет ее в сущем, которое, грубо говоря, относится к бытию как замысел к своему выполнению и воплощению.

В своей книге о свободе Левицкий не отвлекается анализом человеческого “я”, как он его понимает, в согласии со многими философами нашего ХХ века. Дело в том, что для него, как и для Лосского, Бердяева, Вышеславцева, да и самого Владимира Соловьева, конечно, наше “я”, наша самость укладывается целиком в бытии. Нет, “я есмь сущий”. Мое бытие протекает во времени. Во времени в моем теле сменяются все клетки, в моей душе - все ее содержание, а сам-то я ведь все тот же самый от пеленок до колыбели, хоть в старости и вовсе не похож на себя во младенчестве. Моя самость - субъект свободы не укладывается в моем бытии. Я сам остаюсь все тот же, что бы я ни делал и что бы со мной ни случилось.

Это позволяет Левицкому утверждать, что “в раскрытии проблематики свободы следует исходить не из изучаемого естественными науками внешнего мира”. Свобода раскрывается нам в нашем внутреннем мире, в ядре нашего индивидуального “я”, в оценивающем себя и мир субъекте. В анализе свободы важно не столько взаимоотношение свободы и необходимости, сколько взаимоотношение свободы и ценности, свободы и смысла, свободы и цели. Ибо не понятия закономерности, необходимости, причинности, а понятия цели, смысла и ценности заполняют содержание свободы. Без этих понятий свобода была бы равнозначна случайности и произволу. И учение Левицкого о свободе не случайно связано с развившейся уже в нашем ХХ веке аксиологией, философской теорией ценностей, краткий очерк которой Левицкий дает в III части своих “Основ органического мировоззрения”. В рецензируемой же здесь “Трагедии свободы” он пишет: “Описание феномена оценки и его места в жизни человеческой личности, феноменология ценностей, блестяще развитая Максом Шелером и Николаем Гартманом, позволяет современному философу подойти к проблеме свободы человека с новой стороны, поставить вопрос не о свободе действия, но о свободе оценки и оценивающего выбора. Подходя со стороны мира ценностей, момент, определяющий то или иное решение нашего “я”, перестает быть причинным в смысле физической материальной природы. Причина наших хотений как бы вдвигается в самое наше “я”. Я ценю благородство и поэтому хочу совершить благородный поступок. Я люблю добро и поэтому хочу быть добрым. В этом плане мой собственный эмпирический характер, мои склонности и способности превращаются в данный мне материал для моего поступка. Моя воля может оказаться слаба, и я не смогу повести себя так, как хотел бы. Мое хотение останется нереализованным. Но от этого оно не перестанет быть хотением, и наличие его не может быть оспорено. Оно может оказаться более слабым мотивом в момент, когда во мне идет внутренняя борьба, когда я борюсь с моими собственными противоречивыми желаниями”.

Замысел останется тогда не воплощенным, цель - не достигнутой, но гносеологическая гегелевская формула “свобода есть осознанная необходимость” преображается в онтологическую творческую формулу “необходимость - плод реализации свободы”. Процесс нисхождения свободно замышленного в царство необходимости и все трудности этого нисхождения свободный читатель может вообразить себе сам.

Довольно того, что несотворенной свободе Бердяева Левицкий противопоставляет творящую свободу воплощения замысла, воплощения, подпадающего, однако, под власть необходимости и потому заведомо несовершенного.

Заканчивая же свою книгу, он пишет: “Та легкость, которая непосредственно ощущается нами в слове “свобода” - обманная легкость. Под ней таится бремя свободы, которое, однако, нам необходимо свободно принять на себя, чтобы иго свободы стало благом”.

 

Свобода наших желаний и намерений вовсе не сама собой достигает своих целей, но сознание свободы налагает на нашу волю и разум всю ответственность за их достижение. Свобода несет в себе шанс и риск, рождающийся из нашей оценки и выбора. И лишь через использование этого шанса и через опасности, связанные с этим риском, мы можем реализовать свой замысел.

 

Очерки по истории русской философии не нуждаются в пересказе. Они снабжены библиографией, примечаниями и указателем имен ответственным редактором предлагаемого здесь издания В.В.Саповым. Эти прибавления, к сожалению, отсутствовавшие в первом издании этих очерков в издательстве “ПОСЕВ”, без сомнения пригодятся любому студенту, желающему всерьез познакомиться с русской философской мыслью, начиная от ее зачатков уже в Киевской Руси и кончая ее парализацией под владычеством ВКП (б) - КПСС.

 

Последний, седьмой очерк 2 тома (стр. 417-456) озаглавлен “Советский марксизм” и занят критическим разбором диалектического материализма в его ленинском и сталинском толковании.

Этот разбор может служить отличной иллюстрацией к трагическому заблуждению замысла “Коммунистического Манифеста”, который ведь отнюдь не по “воле Истории”, а по собственной глупой воле вздумали исполнять люди, отвергнувшие “побасенку о свободе воли” (Ленин) и потому поверившие, будто “учение Маркса всесильно, потому что верно” (он же).

Левицкий, к сожалению, не дожил до горбачевской гласности, но его книги, как видим, дожили и, без сомнения, проживут еще долго. Сообщая о них читателю, хочу добавить, что Левицкий был не только философом, но и вполне однозначно выраженным социальным и политическим мыслителем.

Он был моим личным другом и членом НТС. Он принимал до своего отъезда в США деятельное участие в разработке затеянного нами еще тогда анализа большевизма в России, как реального воплощения коммунистической утопии.

 

В “Очерках большевизмоведения”, в описании нравственного облика большевизма не одна строка прямо принадлежит его перу. А как член НТС Левицкий стал ведущим идеологом политического солидаризма, вклад в который выразился в целом ряде его статей, печатавшихся главным образом в журнале “Посев”.

В заключении I тома рецензируемого издания напечатано и пять отдельных статей Левицкого, из которых три последние - однозначно политические. “Душа и маска большевизма” - замечательное по ясности и краткости публицистическое изложение философской оценки судьбы коммунистической утопии. Статью же Левицкого “В защиту антикоммунизма” мы перепечатываем вслед за этой рецензией. Эта статья написана о так называемой “третьей эмиграции”, но, оказывается, совсем не только о ней. И она отнюдь не устарела. Скажу, что она стала даже еще злободневней сегодня, когда последователи Ленина и Сталина на наших глазах надели новую маску и, оставаясь коммунистами, смастерили некий “патриотический блок” (“с человеческим лицом”, разумеется...).

 

 

 

С.А.Левицкий

В ЗАЩИТУ АНТИКОММУНИЗМА

Русская эмиграция по смыслу своей судьбы всегда была антикоммунистической. Мало того, в противостоянии коммунизму заключался едва ли не главный смысл ее существования. Были это бывшие деникинцы или врангелевцы, высланные ученые и писатели, или та часть интеллигенции, которая успела бежать от красного нашествия, или советские граждане, инстинктивно подавшиеся на Запад, чтобы избежать красной Немезиды, косившей правых и виноватых, - несмотря на первоначальные трения между первой и второй эмиграцией, антикоммунизм объединял их всех.

С приходом третьей эмиграции положение изменилось. О, конечно, большинство “третьих” также пострадало от античеловеческого режима, установившегося в СССР. И многие “третьи” заполняют страницы эмигрантских газет описанием гнета, который они претерпели или наблюдали в Советском Союзе. О, конечно, все они - за человеческие права, попираемые жестокой пятой “там”. Но на слове “антикоммунизм” большинство из них как бы поперхиваются, и сравнительно немногие из них объявляют себя принципиальными антикоммунистами. Некоторые из них - и наиболее видные - гордо заявляют, что они - не антикоммунисты, а антитоталитаристы (например, весьма уважаемый и ценимый мною писатель В.Максимов). Но тут, логически говоря, одно из двух: или они считают советский режим нетоталитарным строем (но вряд ли это так), или же хотят сказать, что они против всякой диктатуры, идет ли она слева или справа. Второе, конечно, вероятнее (но тогда логичнее было бы сказать: мы - антикоммунисты и вообще антитоталитаристы). Но какая же “диктатура справа” угрожает России? Русский фашизм? Его нет в природе. И кто в будущей России захочет брать пример с южноамериканских военных хунт? Обновление русской монархии? Но монархический образ правления был не тоталитарным, а лишь авторитарным.

 

Поэтому за отсутствием конкретного прототипа “правого тоталитаризма” (Гитлер-то давно мертв) понятие “антитоталитаризм” остается абстрактной алгебраической формулой, неспособной быть живой объединяющей силой. Тогда как понятие “антикоммунизм” обладает весьма конкретным содержанием. Но антикоммунизм как идея и как лозунг все же для большинства “третьих” почему-то психологически неприемлем.

Некоторые из “третьей волны” утверждают, что советский режим и коммунизм - вещи различные. Коммунизм, говорят такие эмигранты, может быть, и неплохая идеология, но вот советский режим плох уже тем, что в нем не осуществлены идеалы коммунизма. (Этим я не хочу сказать, что большинство “третьих” - за “настоящий” коммунизм, не осуществленный еще в природе. Я лишь клоню к тому, что сама идея коммунизма не возбуждает в них особого отталкивания).

И тут мы вплотную подходим к вопросу о сущности воплощенного коммунизма. Коммунистическая идеология тем и злоносна, что при попытке ее осуществления неизбежно получается “шигалевщи-на”, предвиденная Достоевским в “Бесах”: тут власть из ранга средства для осуществления цели (насильственного равенства) превращается в самоцель при делении общества на две неравные половины - господ (“новый класс”) и рабов, лицемерно называемых “свободными советскими гражданами”. Из свободы тут выхолащивается ее суть - свобода выбора, и сама свобода используется лишь в качестве лозунговой приманки. Все это является следствием богоборческого атеизма, стремящегося выхолостить образ Божий в человеке, превратить его в послушного социалистического робота (при-чем социализм превращается в собственную карикатуру). Логика или, если угодно, диалектика этих злых метаморфоз была в свое время блистательно продемонстрирована Бердяевым и некоторыми другими родственными ему философами ХХ века. И я лишь напоминаю об этой “диалектике зла”.

Вообще сущность большевизма как атеистической религии и, следовательно, как воплощения ме-тафизического зла на земле можно понять, лишь исходя из религиозных основ. Поэтому атеисты, даже и отвергающие советский режим, видят здесь лишь трагическую ошибку, а не следствие злой воли.

А так как большинство русских неозападников (представленных главным образом, но не исключительно “третьей волной”) стоит на безрелигиозной позиции, то становится понятным, почему они, тайно или явно, все еще мечтают о “социализме с социалистическим лицом”. И если бы советский режим не нарушал собственных же законов (что он делает почти постоянно), то, думается, такой законопослушный советский режим был бы вполне приемлем для большинства из “третьей волны”. В отличие от этого для подлинных антикоммунистов даже такой “чистый” советский режим был бы неприемлем, так как он не предусматривает возможности перехода власти к какой-либо другой партии, кроме коммунистической, и так как он в лучшем варианте воздерживался бы от закрытия храмов, но по-прежнему, терпя “отправление культа”, не допускал бы “религиозной пропаганды”, то есть открытых выступлений в пользу религии. Есть много других “так как”, но в этой краткой статье, посвященной защите антикоммунизма, мы воздержимся от дальнейшего перечисления.

В свете всего этого становится понятным, почему относительное большинство “третьих” (в сотый раз повторяю - далеко не все они), даже отвергая теперешний советский режим, все же не решается или стыдится объявить себя антикоммунистами. Некоторые из них при этом говорят, что они не хотят очутиться в одной компании с Гитлером, который ведь тоже был антикоммунистом. В этом контраргументе правильно лишь одно: что антикоммунизм не может быть самодовлеющим принципом. Здесь необходимо какое-то “за”, а не только “против”. И этим “за” могут быть лишь религиозные ценности, или, по крайней мере, ценности этические, или ценности свободы (демократия). Гитлер же, как известно, был против религии и морали, а также против демократии. Именно поэтому существительное “антикоммунизм” должно быть восполнено прилагательным (“христианский”, “эти-ческий”, “демократический” и т.д.). И если, скажем, я заявляю себя христианским антикоммунистом, то я не оказываюсь в одной компании с Гитлером.

Но, с другой стороны, если вы вычеркнете “антикоммунизм” из политического кредо эмиграции, то вы встанете на путь распада русской эмиграции. Антикоммунизм играет роль объединяющей скрепы русской эмиграции, ибо на этом лозунге могут сойтись и монархисты, и демократы, и солидаристы, и вообще все принципиально отвергающие советскую власть. Поэтому я считаю отказ от антикоммунизма признанием духовной капитуляции перед коммунизмом, даже если такие антикоммунисты не отдают себе в этом отчета.

Слыша слово “антикоммунист”, многие представляют себе человека, одержимого слепой ненавистью ко всем коммунистам и стремящегося к их искоренению. Нет сомнения, что таких антикоммунистов - достаточное количество. Но подлинный антикоммунист должен ненавидеть саму идею коммунизма и бороться с этой идеей идейными же средствами, противопоставляя разрушительной и аморальной идее коммунизма творческую и морально полноценную идею. К силе же подлинный антикоммунист должен прибегать лишь в самых крайних случаях.

Что же касается конкретных коммунистов, то подлинный антикоммунист должен стремиться просветить их умы и души светом морально-положи-тельной идеи, то есть, в конечном счете идеей, озаренной светом христианства. И он должен помнить, что в каждом коммунистическом Савле дремлет христианский Павел. Многие из современных диссидентов были ранее коммунистами, пока не прозрели. Сам Солженицын принадлежит к их числу. Поэтому к коммунистам нужно относиться без предвзятой ненависти, ибо во многих коммунистах тлеют искры и потенции человечности. Разумеется, это не относится к заматеревшим коммунистам, души которых безнадежно погружены в духовную тьму. Но имеется достаточное количество коммунистов, не потерявших человечности даже вопреки своей бесчеловечной идеологии.

В духовном мире существует закон, согласно которому душа человеческая приобретает форму одушевляющей ее идеи. Именно поэтому борьба должна вестись против самой идеи коммунизма и лишь во вторую очередь - против самих коммунистов, многие из которых являются коммунистами больше по имени, чем по существу. Эта истина с трудом усваивается на Западе, ибо прагматический Запад, как правило, (правда, с исключениями), не верит в силу идей. Но и такие прагматисты не могут отрицать того факта, что данная идея, если она овладевает душой человека, становится очень даже действенной силой, с которой никак нельзя не считаться.

Многие наши западники считают, что для духовной борьбы с коммунизмом вовсе не нужно прибегать к христианству и вообще к религии. Для этого достаточно, говорят они, противопоставить бесчеловечной идее коммунизма гуманистические идеалы демократии. Но такие архидемократы обычно забывают, что сама идея равенства людей (перед Богом) - христианского происхождения. Равенство людей перед законом есть отблеск равенства людей перед Богом. Правда, демократия в наше время секуляризировалась, она соблюдает нейтралитет в борьбе между атеизмом и религиозностью. Современная демократия оторвалась от своего христианского источника, что видно хотя бы из того, что в демократии ударение приходится на свободу в ущерб равенству и особенно - братству.

Демократия есть система свободы, она создает социальный аппарат, при помощи которого можно регулировать свободу, соблюдая в то же время равенство перед законом. Демократия по своей природе формальна, ибо она не предписывает, каким содержанием будет наполнена демократическая форма. В этой формальности и сила, и слабость демократии. Но без духа, одушевляющего демократию, - без духа терпимости, уважения к свободе других - демократия неизбежно вырождается в чисто формальный социальный обряд. (Хотя в советском тоталитаризме нет ни на йоту демократии, здесь соблюдается видимость некоторых элементов демократии: выбор - где не из чего выбирать, суд - где юридические соображения подчинены политическим мотивам, и некоторые прочие атрибуты, лишенные содержания). Демократия (подлинная) предохраняет от земного ада, и в этом - ее непреходящее значение. Но демократия, выхолостившая из себя свои духовные основы, не может исполнять своего высокого назначения - быть гарантом неприкосновенности и достоинства личности, духа терпимости и уважения к свободе других, о чем мы уже говорили.

А дух демократии восходит к гуманизму. Гуманизм, как любил говорить Киркегор, - это “един-ственное, что у нас осталось от христианства”. Христианство есть религия Богочеловечества. И только пока демократия подспудно питается этим источником, она и может исполнять свое назначение. Но чем более демократия абсолютизирует человеческое, забывая о божественном, тем более в ней иссыхают и родники человечности.

 

Это, конечно, уже особая тема, не укладывающаяся в рамки этой статьи, в которой я хотел лишь подчеркнуть необходимость духовного обоснования демократии. Но вернемся к теме антикоммунизма.

В среде западной интеллигенции распространен взгляд, согласно которому хорошо быть некоммунистом, а вот быть антикоммунистом - предосудительно. Так могут мыслить люди, не затронутые непосредственно злом коммунизма, которые наблюдали это зло со стороны.

Но людям, чьи семьи и страны непосредственно пострадали или страдают еще от коммунизма, одного отмежевания от коммунизма мало. В таком положении находятся все выходцы из покоренных коммунизмом стран (не говоря уже о подъяремном населении), и в первую очередь - русская эмиграция. Для нее быть против коммунизма (а не только вне его) - значит быть против главного зла, угрожающего теперь всему миру. А к злу, особенно если оно затрагивает непосредственно вас, этически нельзя относиться нейтрально. Вообще, нейтральность к добру и злу не только этически порочна, но не уберегает отстранившегося от борьбы против зла. Ибо именно коммунистическая идея - главный рассадник зла на нашей планете. И наличие инстинктивного отталкивания от коммунистического зла автоматически превращает просто некоммуниста в антикоммуниста.

Если русская эмиграция, несмотря на наличие разномыслия в ней, все еще существует как некое политическое целое, то это именно благодаря ненависти к коммунистической идее. В отличие от этого в эмиграции из иных стран Восточной Европы принято валить все их беды на “русских”, часто даже независимо от своих политических убеждений. Опять-таки я говорю не о всех выходцах из стран Восточной Европы, а об их большинстве. Это переключение ненависти с коммунизма на “русских”, в частности на царскую Россию, представляет собой одно из плачевных явлений, мешающих истинной борьбе с коммунизмом. Да и в Америке нет ясного различения между “русским” и “советским”, в чем виноваты обычно левонастроенные авторы учебников по русской истории, а также установившаяся ложная семантика.

Но поскольку подавляющее большинство русских эмигрантов видит источник зла не в самом русском духе, а именно в коммунизме, то нравственным долгом каждого русского эмигранта является по возможности активная оппозиция советскому режиму и породившей его идее, то есть к антикоммунизму. И я уже достаточно сказал о том, что имею в виду ненависть к злостной и зловредной идее коммунизма, равно как к активным носителям и распространителям ее, а не ко всем коммунистам без различия. Ибо, повторяю, многие коммунистические Савлы могут стать Павлами.

Быть антикоммунистом - значит в наше время быть против диавола, против мирового зла в его нынешнем воплощении. И поэтому всем русским, а желательно и нерусским эмигрантам нравственно-императивно быть антикоммунистами.

 

"ПОСЕВ" 5-96
posevru@online.ru
ссылка на "ПОСЕВ" обязательна