Сборник "Русское зарубежье в год тысячелетия крещения Руси", 1991

 

Роман Редлих

Размышления солидариста об идеологии и партийности

 

 

Начнем с идеологии

Термин “идеология” бытует в современном политическом языке. Для иных как кумир, для иных же как жупел. Современный марксизм-ленинизм объявляет себя идеологией рабочего класса. Авангард этого класса, его коммунистическая партия уделяет неослабное внимание идеологической работе. По справке энциклопедического словаря, “в современную эпоху борются две основные идеологии, коммунистическая и буржуазная”.

Мы не обязаны, конечно, соглашаться со словарем, а тем более с марксистским утверждением, будто всякая идеология отражает в конечном счете экономические отношения и что их только две. Но если понимать под идеологией систему обдуманных политических, правовых, эстетических, религиозных и философских взглядов, то нужно признать, что всякое политическое действие и всякая политическая мысль суть выражение той или иной идеологии, и даже модное ныне стремление обойтись без идеологических предпосылок есть выражение определенной идеологической установки, так же как атеизм есть ведь тоже форма верования. В таком понимании слово “идеология” значит примерно то же, что и слово “мировоззрение”.

Между тем первоначально термин “идеология” (= наука об идеях) значит почти обратное. Он введен в обращение в конце XVIII века во Франции Дестуттом де Траси и, по его замыслу, должен был означать философскую дисциплину, задача которой — анализ методологии отдельных наук с целью освобождения их от некритически принятых предпосылок. По его мнению, прогресс науки возможен только тогда, когда мышление освобождено от предрассудков и от критически непроверенных идей. Идеология, по его замыслу, должна была стать наукой о возникновении и развитии ложных представлений и о том искажающем влиянии, которое они оказывают на движение анализирующей и оценивающей мысли.

В понятии “идеологии” как науки об идеях выразилось одновременно как недоверие рационалистов эпохи Просвещения к результатам человеческого мышления, так и конечная вера в возможность с помощью разума устранить из него самый источник ошибок.

В эпоху европейской Реставрации и связанного с ней историзма и романтизма это первоначальное значение слова резко изменилось. Как и в наше время, его стали произносить с оттенком пренебрежения. Уже Наполеон смотрел на идеологов как на теоретизирующих чудаков, не понимающих подлинности заведомо ложных идей и представлений.

В самом деле, значение некритически исповедуемых идей и представлений, особенно если они эмоционально окрашены и связываются с нравственными оценками, в политике куда больше, чем в науке. Мы все еще живем под давлением некритического убеждения, будто прогресс — это всегда хорошо, а реакция — это непременно плохо. Слово “империализм” в наше время звучит порицательно, хоть вовсе не далекие наши предки гордились созданной ими империей. Множество людей, недостаточно знакомых с теорией знания и не понимающих, что такое наука, свято убеждены в том, что подлинное знание непременно научно и ненаучное знание нельзя принимать всерьез. В результате иные верующие ищут научного обоснования своей веры, а марксисты-ленинцы утверждают, будто им удалось открыть научные основы этики.

К сожалению, идеология так и не стала философской дисциплиной, но как термин она стала применяться к смеси теоретических, прагматических, идеокритических и практических соображений. Если принять при этом в расчет, что, согласно марксизму-ленинизму, “интересы реакционных классов питают ложную идеологию, а интересы прогрессивных революционных классов способствуют формированию научной идеологии”, что конфликт между коммунизмом и демократией именуется идеологическим конфликтом, — несмотря на то что на Западе наше время определяется как “пост-идеологическое”, а утверждению, будто марксизм-ленинизм — “подлинно научная идеология, выражающая интересы рабочего класса и огромного большинства человечества, стремящегося к миру, свободе, прогрессу”, верят разве что отдельные, невысоко стоящие члены преимущественно иностранных компартий, — путаница понятий становится просто безвыходной. Для очень многих поэтому всякая идеология есть всегда система заведомо ложных взглядов, всегда поклонение тем или иным мифам и идолам, продиктованное нередко политическим расчетом.

Тем не менее любая политическая партия, любое политическое движение, любое сообщество, преследующее те или иные цели, непременно имеет свою идеологию или по крайней мере “идеологические основы”. А всякая конструктивная, особенно же политически конструктивная мысль неизбежно оказывается частью той или иной идеологии. То, что Дестутт де Траси хотел выразить термином “идеология”, можно выразить в наше время словами “критика идеологических систем” или “идеологических положений”, в то время как сама “идеология” оказывается тем самым, что он предлагал критиковать. А в результате идеология обрисовывается в одно и то же время и как система продуманных и критически проверенных убеждений, и как конгломерат верований, как набор облаченных в научные или по меньшей мере философские одежды, нередко совершенно искренних, но зачастую и совершенно лицемерных вероположений.

Значение веры в жизни современного человека ничуть не меньше ее значения в жизни наших далеких и близких предков. Как и тысячелетия назад, так и теперь у нас нет никаких научных доказательств тому, что дружба лучше вражды, что бытие лучше небытия, что человек не должен мучить и убивать себе подобных. Убеждение в этом есть проявление нашей веры. Оно может быть философски обоснованно, но не может быть научно доказано. Разумное оправдание и обоснование веры есть функция философии, но не задача науки.

Расхождения в объеме и характере жизненного опыта и в определенном структурой личности и воспитанием мировосприятии недаром именуются “идеологическими расхождениями”. Это наименее обоснованно. Они и в самом деле суть расхождения в идеях, в наших представлениях о мире и, что еще важнее, в наших оценках явлений, которые мы в самом деле видим по-разному, расхождения в самой постулативной основе нашего мышления.

В основе каждой идеологии непременно лежат постулативные утверждения. Утверждения, которые не доказываются, а декларируются, постулируются, подобно тому как Эвклид постулировал, что через точку, лежащую вне прямой, можно провести лишь одну параллельную прямую. Такого рода утверждения или постулаты нередко обозначаются латинским словом “кредо”, что значит “верую”. Это обозначение заимствовано из христианского Символа Веры, начинающегося, как известно, со слов “Верую во единого Бога-Отца Вседержителя”. Утверждение Ленина, что “учение Маркса всесильно, потому что оно верно” можно назвать ленинским символом веры, в котором корень “вер” перенесен в слово “верно”. “Декларация прав человека и гражданина” не доказывает, а объявляет, что человек родится свободным, и тот, кто не верит этому, не может быть либеральным демократом. Это утверждение принимается на веру. Оно опирается на целый ряд философских обоснований, но в конечном счете эти обоснования лишь оправдывают веру, на которой оно покоится.

От исходных вероположений, от положенных в основу постулатов, от идеологического фундамента зависит все остальное. Мы знаем, что наряду с геометрией Эвклида, которой все мы занимались в школе, существуют неэвклидовы геометрии Лобачевского и Римана, отвергнувшие постулат Эвклида.

Марксистско-ленинский “критерий практики” отнюдь не универсален. Геометрические теоремы ни в какой практической проверке не нуждаются. Законы механики, физики или химии проверяются экспериментом, а вовсе не практикой. Но убеждения и верования проверяются именно практикой. В Евангелии сказано “по делам их знаете их”. И свой трактат по этике Кант не случайно назвал “Критикой практического разума”. В геометрии или в физике лицемерие невозможно. В идеологических вопросах оно не только возможно, но появляется как неизбежное следствие нежелания признаться в нравственной неудаче, в несостоятельности своих идеологических или религиозных верований. Евангельские фарисеи — вечный образец идеологического лицемерия, когда слова произносятся в целях — порой вполне благочестивого — обмана, когда убеждения поколеблены, но люди продолжают произносить выражающие их слова, подчас бессознательно обманывая себя, подчас сознательно желая обмануть других. Последнее почти всегда безуспешно.

Ибо живая вера рождается в муках сомнений, а подлинная убежденность ищет критической проверки. Абсолютизация идеологических предпосылок почти всегда начинается в тот момент, когда защитники теряют веру в свою способность отстоять их в открытом и честном споре. Возгласы “Не троньте мою веру!” и “Оставьте меня при моих убеждениях!” свидетельствуют о слабости веры и негодности убеждений. Абсолютная истина не дана человеку. Абсолютное непостижимо, и попытки объявить его постигнутым ведут лишь к абсолютизации относительного, к нетерпимости и лицемерию. Идеология как система обоснованных определенной точкой зрения продуманных и последовательных взглядов необходима и нужна до тех пор, пока не претендует на абсолютную истинность. Как только она предъявляет эту претензию, она теряет свое обоснование, свою точку зрения, становится неспособной понять чужую, замыкается в самой себе и вырождается.

 

Переходим к политике

Идеологический плюрализм, спектр взаимодействующих идеологических построений столь же естествен, как плюрализм научных гипотез, художественных направлений или технических решений одной и той же задачи. Он не только допустим и уместен, он просто необходим в политической деятельности. Ибо политик занят прежде всего решением задач, которые можно решить лучше и хуже. Решение может быть удачным и неудачным, но идеального, для всех и всегда наилучшего решения нет. Политика есть искусство возможного. Понимание этого — важнейшая предпосылка политического мышления прежде всего потому, что мышление это, в отличие от научного и философского мышления, по самой своей природе носит практический характер. Оно не столько познавательно, сколько стратегично. Оно направлено не на исследование истины, а на решение практических задач. Оно подчинено категории целесообразности. Исследование и анализ доставляют ему необходимый материал, но руководствуется оно расчетом. Им пользуется домашняя хозяйка, когда решает вопрос о том, что ей лучше купить к обеду, но им же пользуется и генерал, разрабатывающий план сражения, и школьник, ищущий способ с наименьшим трудом получить хорошую отметку.

Политика есть способ устройства жизни, метод решения практических жизненных задач. Соответственно этому политическое мышление ищет всегда наиболее выгодного решения, а вовсе не истины. Оно относительно (как и все прикладное), так как оно оперирует готовыми знаниями об истине, которую не оно открыло, и терпит провал, если эти знания оказываются не соответствующими действительности.

Стоит отметить, что практический, политический, стратегический склад мышления пронизывает насквозь всю идеологию марксизма-ленинизма. Он характерен уже для Маркса, написавшего, как известно, “Коммунистический манифест” за добрых десять лет до того, как ему стали ясны основные мысли “Капитала”, и для Энгельса, выдвинувшего критерий практики в качестве основного критерия истины вообще. Но не менее характерно и то, что, именуя Маркса и Энгельса великими учеными и мыслителями, марксисты-ленинцы особенно напирают на то, что Ленин был “великим стратегом”. Тут они правы. Ленин действительно мыслил всегда стратегически и только стратегически, и провал большей части его расчетов следует объяснять не слабостью его мысли (мысль его была сильной, и людей убеждать он умел), а лишь тем, что исходил из ложных предпосылок, его знания о действительности были ложными знаниями. (Скажем в скобках, что с людьми, не способными отбросить обнаружившую свою несостоятельность идею, да к тому же обуреваемыми страстным желанием господствовать над жизнью, иначе и не бывает.)

Политическое мышление, как и любое другое, не может быть ни беспредпосылочным, ни безыдейным. И всякая политическая деятельность есть всегда выражение определенной идеологии. В современном мире многие не хотят согласиться с этим. Но, повторим еще раз, убеждение, что можно обойтись без убеждений, — тоже своего рода убеждение. Это давно и очень убедительно показано хотя бы уже в ходе критики якобы свободного от всякой метафизики и от всякой идеологии позитивизма Огюста Конта. В ходе этой критики довольно скоро ведь обнаружилось, что понятие “прогресса” в том виде, в котором им пользуется Конт, — метафизическое понятие, положенное в основу некритической “веры в прогресс” и превращающее его позитивизм в идейного идола тех, кто думает, что им удалось обойтись без идолопоклонства. Попытка обойтись совсем без идеологических предпосылок грешит тем же пороком, что и стремление возвести свои идейные взгляды в ранг универсальной и абсолютной истины.

Полноценное политическое мышление начинается поэтому там, где оно осознает свой характер и свои пределы. По самой своей природе это практическое и прикладное мышление. Оно нацелено на разрешение практических задач, оно исходит из определенных вне его лежащих идейных установок. Всякое политическое действие служит в конечном счете реализации не политических, а нравственных целей. Всякая политическая идеология коренится таким образом в этике. Политик всегда стремится сделать “как лучше”, а что именно считать “лучшим” — это вопрос уже не политический, а нравственный.

Вопросы политики суть поэтому в конечном счете вопросы реализации нравственных идеалов в деятельности государства и в жизни общества. Для современности сюда относится прежде всего идеал свободной и автономной личности с ее правами, требованиями и обязанностями и идеал сотрудничества и солидарности между людьми, выражающийся в требовании полюбовного разрешения конфликтов. Идеалы славы и мощи, владевшие государственно и национально настроенными умами и еще недавно оправдывавшие автократические формы национальной государственности, ныне сильно потускнели и выветрились, как и патриархальный идеал благожелательной опеки над подданными со стороны мудрого монарха.

Солидаристы отнюдь не скрывают своих идеологических взглядов. Вместе с тем мы ясно видим всю опасность отстройки жестких идеологических систем. Мы твердо верим, что солидарность лучше вражды, но ясно видим, что к подлинной солидарности способны только свободные люди. И стремясь всегда и повсюду развивать все, что объединяет людей, и смягчать все, что разъединяет их, мы хотим, чтобы каждый солидарист оставался свободным в своем мышлении и, разрешая встающие перед ним задачи, сохранял верность прежде всего своему собственному жизнечувствию, по-своему перерабатывая ту жизненную правду, которую он видит в выработанных до нас и без нас концепциях государственного и общественного строя, политической стратегии и тактики.

 

Начало партийности

Проблема устройства мира как целого — как и любого сообщества — это проблема достижения единства в многообразии. Недостижимо и незачем, чтобы все человечество говорило на одном языке, чтобы все люди думали и чувствовали одинаково. Нет надобности, чтобы во всем мире любили одни и те же блюда; достаточно, чтобы все были сыты. Все народы и страны не могут и не должны быть устроены одинаково, но некий общий минимум правоустройства должен быть общим. Он вырабатывается медленно и с трудом, причем если в вопросе и правах личности он уже достаточно ясно выработан во Всеобщей декларации прав человека ООН, то выработка его в вопросе прав и обязанностей человеческих союзов еще только начинает обрисовываться. Эта отнюдь не легкая задача совсем не облегчается тем, что политические права до сих пор сумели завоевать себе только союзы политических единомышленников, выступающие под названием политических партий.

Так спросим: а что, собственно, такое “политическая партия”? Политическими партиями называются ныне союзы граждан, стремящиеся провести в жизнь определенную политику, обычно зафиксированную в их программах. Они характеризуются определенной степенью единомыслия — все члены партии принимают ее программу, — но также и вытекающей из этого единомыслия готовностью вести общую борьбу за реализацию идей, выраженных в этой программе. В партиях достигается весьма высокая степень политической солидарности. Партийное “мы”: “мы — коммунисты”, “мы — консерваторы”, “мы — либералы” — не только отчетливо сознается, но и проявляет себя в конкретных действиях. Между собой партии, как, впрочем, и государства, ведут обычно конкурентную борьбу, находятся в отношениях соперничества, а нередко и открытой вражды.

Современные политические партии — плод долгого исторического развития. Сама идея партийности предполагает разделение. Слово “партия” происходит от латинского слова “парс”, то есть часть, а в юридической латыни “партиями” называются тяжущиеся стороны в судебном процессе.

Разделение на партии, фракции, клики обычно — следствие конфликтных ситуаций, столкновения интересов. Вместе с тем, однако, это разделение не абсолютно. Оно происходит в рамках некоей общности, признаваемой обеими сторонами, и подразумевает возможность и даже желательность полюбовного соглашения. Борьба партий заведомо нацелена на компромисс. Она развертывается при условии общего признания авторитета, стоящего над обеими сторонами. Судебное разбирательство немыслимо без признания авторитета судьи, а соперничество политических партий беспредметно без признания стоящего над ними государственного, национального или иного организационного единства.

Однопартийная государственность не только contradictio in adjecto, противоречие в определении, но противоречие в замысле. На примере Советского Союза это хорошо видно:

замысел Маркса о диктатуре пролетариата (то есть абсолютизации господства одной части общества, одного класса над другими) у Ленина превращается в господство авангардной части рабочего класса (то есть коммунистической партии) над всеми трудящимися, а у Сталина в господство одного человека, вождя над всей партией и истреблением всякого инакомыслия. Государство в этих условиях становится орудием в руках партии и служит не национальным, а партийным целям, общество атомизируется, правомочные граждане превращаются в бесправных подданных, исчезает свобода союзов, и каждый в бессильном одиночестве вынужден жить не по собственной воле, а по партийной указке.

В диалектике общественного развития партии берут на себя роль выразителей имеющихся противоречий. В борьбе партий эти противоречия раскрываются, разматываются, обнаруживают свою сущность. А это позволяет найти то общее, те принципиальные основы, исходя из которых спор может быть перенесен в другую плоскость, поднят на другую ступень и размещен иногда совершенно неожиданным образом. В партийности заложено начало состязательной защиты интересов, но равно и начало состязательного служения целому, государству и нации.

Действующая в современной демократии западного образца состязательная борьба партий коренится в противоречиях интересов, территориальных, религиозных, социальных и политических. Уже в вероисповедных конфликтах XVI века имели место попытки полюбовных соглашений (в частности, в Швейцарии и в имперских городах Германии), а в Вестфальском мирном договоре 1648 года, в том самом, в котором впервые наметился принцип невмешательства во внутренние дела, был выдвинут и принцип “amicabilis compositio”, полюбовного соглашения во внутригосударственных отношениях вероисповеданий.

Разделение на партии в Европе нового времени развивалось на основе противоречий между церковной и светской властями, между стремлением к централизованной государственности и интересами окраин, между привилегированными и непривилегированными слоями общества, между сторонниками монархического и сторонниками республиканского начал.

Конфессиональные партии приобрели влияние главным образом в государствах, охватывающих как католиков, так и протестантов, как, например, в Германии и Голландии. В странах религиозно однородных, как, например, в Италии и Франции, аналогичные противоречия развернулись в другой плоскости и выразились в состязании клерикалов, отстаивающих политическое влияние и права церковной власти, и либералов, стремящихся к возможно наиболее полному отделению Церкви от государства.

В многонациональных государствах партии легко становятся выразителями национальных противоречий, нередко сливающихся с вероисповедными. (Достаточно вспомнить, что развернувшаяся в последние годы конфессионально-национальная борьба в Ирландии имеет уже многовековую историю!)

Социальные противоречия также находят свое выражение в борьбе партий, хотя нужно сказать, что большинство партий, даже возникших на классовой основе, проявляют стремление переродиться в общенародное, а вернее, просто вербовать своих сторонников во всех слоях общества. Это особенно ярко сказывается в судьбе так называемых “рабочих партий”, постепенно уступающих защиту интересов пролетариата профессиональным союзам, члены которых зачастую голосуют и за другие партии. Но то же самое можно сказать и о крестьянских и буржуазных партиях.

Противоречие монархия — республика, приведшее во многих странах к образованию монархических и республиканских партий, в настоящее время почти повсюду изжито.

Происхождение той или иной партии до сих пор сказывается в ее структуре, политической стратегии и тактике. Партийные организации, созданные вне парламента, идут часто по пути отстройки сильного партийного аппарата, ставят повышенные требования к своим членам и отдают много сил и времени пропагандно-агитационной работе. Напротив, партии, развившиеся из парламентских фракций, обычно остаются лишь вольными союзами единомышленников и обходятся почти без аппарата; управление ими сводится к управлению парламентской фракцией и организацией избирательных кампаний. (Демократы и республиканцы в США здесь хороший пример.)

В наше время в правовом государстве существование нескольких политических партий представляется чем-то бесспорно законным и само собой разумеющимся. Такое положение вещей установилось, однако, совсем не так давно и представляет собой один из первых результатов продолжительной и трудной борьбы за свободу союзов. Больше того, политические партии в течение целых веков расценивались как направленные на захват власти опасные и вредные сообщества, и стремление к недопущению партийной и фракционной борьбы служило одним из сильнейших доводов против свободы образования союзов.

Средневековая docta concordia, учение о согласии, было направлено прямо против всякого партийного разделения, и сам Фома Аквинский в сочинении “Об основах правления” писал, что лучше претерпеть некоторое время тирана, нежели призывать к сопротивлению, угрожающему разделением на партии. Правда, знаменитый Макиавелли уже в начале XVI века (“Рассуждения на первую декаду Тита Ливия”) указывал на положительное значение борьбы партий в древнеримской республике. Но предубеждение против партий сохранилось вплоть до прошлого века, и отцы современной демократии, основатели Северо-Американских Соединенных Штатов, Вашингтон и Мэдисон, в полном согласии не с Макиавелли, а с Фомой Аквинским призывали американцев “не допускать образования партийных фракций и клик, полных духом интриги”.

Известное недоверие к партии и партийности сохраняется и до сегодня, и так называемая “президентская демократия”, избрание облаченного значительной властью президента непосредственно народом, как это имеет место в США и современной Франции, нацелено как раз на ограничение влияния партий. Но в общем и целом в современной демократии партии — не только общепризнанные и влиятельные союзы, но и единственная категория союзов, обладающая формальными политическими правами и в силу этого монополизировавшая народное представительство.

 

Партийная идеология и организация

Известный немецкий социолог Макс Вебер определяет партии как “общественные союзы, построенные на свободном привлечении единомышленников с целью привести руководителей союза к политической власти и открыть таким образом своим членам новые (материальные и нематериальные) возможности”. Это определение верно, но недостаточно, и большинство политологов считают не упомянутое Вебером единомыслие, общность идейных воззрений не менее существенным признаком партийной принадлежности. Правда, общая идейная платформа в партиях классового и религиозного типа проступает обычно ярче, нежели в политических группировках, создаваемых лишь на время и лишь для защиты тех или иных ограниченных интересов. Известная общность взглядов необходима, однако, даже в слабоорганизованных предвыборных объединениях, в которых выступающие вместе политики тоже не могут обойтись без общей политической программы.

Мало того, единомыслие и вытекающая из него действенная солидарность в служении общей идее (не всегда положительной и верной) много раз выявляла себя в истории как мощная скрепляющая сила, и осознание заложенных в ней возможностей не раз толкало честолюбивых политиков на создание четко организованных идейно-политических объединений, нацеленных на захват политической власти и установление идеократического режима. В новейшее время именно по этому пути пошли сначала коммунистические, а затем и фашистские партии.

В 1960 году в Америке вышла книга Беллса “Конец идеологии”, претендующая подвести итог начавшимся вскоре после окончания второй мировой войны размышлениям о постидеологической эпохе и необходимости деидеологизации политической жизни. Выраженную в ней установку нетрудно объяснить испугом перед призраком активной несвободы, к которой приводят идеологические построения фашизма и коммунизма. Однако от разговоров о вредности идеологических систем и стремления людей к объединению на базе идейной общности потребность в таком объединении не исчезла и не могла исчезнуть.

Партия без хотя бы самой минимальной общности взглядов перестает быть партией. В ней неизбежен разрыв между деидеологизированными руководителями, видящими в ней лишь орудие для политической карьеры, и избирателями и рядовыми членами, ожидающими четкой идейной ориентации и верности целям, даже если они практически недостижимы. Этот разрыв можно наблюдать не только в социалистических и христианско-демократических, но и в либеральных и в консервативных партиях, и, расширяясь, он грозит не только уменьшением числа активных членов, но потерей избирателей, голосующих не только за симпатичного им политика или за несколько предвыборных обещаний, но и за определенную политическую программу, выражающую верность ясно выраженной идее.

Формы партийной организации в значительной мере определяются ее идеологией. Известный спор Ленина с Мартовым на III съезде РСДРП может служить здесь классическим примером. Партии с ярко выраженной идеологией склоняются к отстройке жесткой организации с низовыми ячейками, промежуточными комитетами, специальной партийной печатью, освобожденными кадрами и властным руководством. “Открытые” партии, ярким примером которых могут служить как демократы, так и республиканцы в США, напротив, не только не настаивают на формальном членстве, но даже и вовсе без него обходятся, а организационную работу ведут лишь постольку, поскольку она необходима для проведения предвыборных кампаний.

Распространившийся под влиянием марксизма взгляд на партийную принадлежность как на выражение прежде всего классового сознания опровергнут политической практикой. Проведенные в Англии, Италии и Германии исследования и опросы с несомненностью показали, что каждый третий рабочий, отчетливо сознавая свою принадлежность к рабочему классу, голосует против тех партий, которые называют себя “рабочими”: в Англии — за консерваторов, в Италии — за христианских демократов или за правые группировки, в Германии — за ХДС или за либералов. И напротив, лейбористов, коммунистов и социалистов поддерживают сплошь да рядом люди, не имеющие никакого отношения к физическому труду: государственные чиновники, работники сферы обслуживания, интеллигенция.

Внутренняя организация партий далеко не всегда демократична, хотя внешние формы демократии обычно в ней соблюдаются. Чем сильней партия, тем сильней в ней бюрократический аппарат, во главе которого стоит олигархия, лидеры, определяющие политические решения с учетом конфигурации политических сил и настроений партийной массы и потенциальных избирателей.

Для судеб государства и нации важна, однако, не столько внутренняя структура партий и даже не конечные цели их идеологий и политических программ, сколько взаимоотношения между имеющимися партиями, устанавливающиеся между ними формы конкуренции и сотрудничества. Конституция и законы, регулирующие избирательное право, играют при этом существенную роль.

Двухпартийная система, господствующая в Англии и США, безусловно, имеет свои преимущества. Но нужно отметить, что зачастую она просто-напросто переносит фракционную борьбу внутрь имеющихся двух партий. Так, в Конгрессе США, например, легко наблюдать перекличку между консервативным крылом северных республиканцев и демократами Юга, а единство английской рабочей партии едва ли можно считать более прочным, чем коалиции правых партий в современной Франции.

Многопартийная система, это почти неизбежное следствие пропорционального представительства, оказывается нередко помехой к созданию устойчивой и дееспособной исполнительной власти. Перманентные правительственные кризисы в послевоенной Италии и судьба 4-й Французской республики (1946—1958 гг.) могут служить здесь классическими примерами. Но думается, что в конечном счете дело не в числе партий, а в их способности к коалиционному сотрудничеству. Желанье и уменье искать и находить не то, что разделяет, а то, что объединяет, играет здесь решающую роль.

Партии можно как угодно бранить, но, хороши они или плохи, в наше время именно они организуют политическую жизнь, в них отбирается политическая элита нации. Они составляют естественный противовес бюрократическому государственному аппарату, они мобилизуют и выражают волю избирателей, обеспечивая им возможность той самодеятельности, без которой демократия потеряла бы смысл и ценность.

В то время как действующее с помощью бюрократического аппарата правительство неизбежно стремится к централизации властных полномочий, партийное начало обеспечивает некоторое рассредоточие власти и заставляет правящее большинство так или иначе считаться с наличием оппозиции, всегда готовой критиковать каждый его промах.

В партиях воспитываются, конечно, техники власти, профессиональные политики. Но это политики, вынужденные считаться с конкуренцией других партий и в конечном счете с избирателями, с народом. Среди них встречаются демагоги, но из них вырастают и государственные деятели, те, кто призван ставить задачи государственному аппарату, не давая ему замкнуться в бюрократической самоуспокоенности.

 

Партийность и права союзов

В начале своего развития, в 30-х междувоенных годах в НТС господствовало отрицательное отношение к партийности и партийной борьбе. Технология отстройки однопартийных диктатур была слишком явной и очевидной. В России установилась тогда диктатура коммунистической, в Германии — национал-социалистической партии. Возглавляемые великими и малыми вождями, великие и малые диктатуры росли как грибы после дождя. Партии в их руках были (вполне согласно определению Вебера, см. выше) прежде всего орудиями для достижения власти, с тем чтобы превратиться затем в орудие властвования. Не будем цитировать Гитлера и Муссолини, но напомним, что первоавтором принципа партийности был Ленин и что именно по Ленину “одна уже постановка вопроса, диктатура партии или диктатура класса, партия вождей или партия масс, свидетельствует о самой невероятной и безысходной путанице мысли”... И еще: “Всем известно, что массы делятся на классы, что классами руководят обычно и в большинстве случаев, по крайней мере в современных цивилизованных странах, политические партии; что политические партии управляются более или менее устойчивыми группами наиболее авторитетных, влиятельных, опытных, выбираемых на самые ответственные должности лиц, называемых вождями”. “Договориться до противоположения диктатуры масс диктатуре вождей есть смехотворная нелепость и глупость”.

По марксистско-ленинской схеме, рабочий класс — это авангард человечества, коммунистическая партия — авангард рабочего класса, а вожди этой партии (хоть это и не так четко выговаривается) — авангард партии.

Дальнейшее известно и положено в основу как Устава ВКП(б)/КПСС, так и Конституции СССР: Коммунистическая партия — руководящее ядро как государственных, так и общественных организаций. Иными словами, в условиях однопартийной диктатуры не может быть автономных организаций, они все несвободны и несамостоятельны в своих действиях и находятся под постоянной партийной опекой, превращающей их, по сути дела, в органы партийной власти.

Солнце сталинской Конституции уже в то время светило ярко. И все это было под ним ясно видно. И ратуя за национальную и трудовую солидарность, будущие российские солидаристы надеялись в то же время обойтись без разделения на партии и исключить из национально-государственной жизни партийное начало.

Наши солидаристические взгляды тогда еще только намечались, и, как постепенно выяснилось, замысел этот был слишком прост и прямолинеен. Дело в том, что начало партийной солидарности так же закономерно рождается из общего служения общей идее, как и предметная солидарность в любой вольной ассоциации.

Партия — такая же добровольная ассоциация, как и любая другая, как добровольное общество охраны памятников старины или союз любителей-рыболовов. Ее особенность в том, что она — союз политических единомышленников и политические интересы занимают в ней центральное место прежде всего потому, что объединяющий ее членов общественный идеал не может быть реализован иначе как средствами политической власти.

Сами по себе политические интересы в большей или меньшей степени не чужды никакому общественному объединению, но это в то же время всегда специфические частные интересы, отстаиваемые путем различнейших форм давления и влияния. Так, общество охраны памятников старины будет, вероятно, искать поддержки у консерваторов, а члены союза рыболовов — голосовать за партию, протестующую против загрязнения водоемов. Государственная структура страны, в которой они живут, ее внешнеполитическая ориентация, ее хозяйственные или культурные успехи и неудачи, ее политический строй волнуют ассоциации как таковые лишь во вторую очередь. Подчеркнем, что даже в самом демократическом обществе вольные ассоциации — будь то коммерческие фирмы, профессиональные союзы, кооперативы или союзы любителей старины или охраны природы, — получая права юридических лиц, права заключать договоры, принимать обязательства, приобретать имущество и т.д., не получают политического голоса. Члены их могут отдавать свои голоса в индивидуальном порядке по собственному выбору любой из имеющихся в данной стране политических партий, но могут отдавать их как граждане данного государства, ассоциации же, в которые они входят, тут ни при чем. В системе современной парламентской демократии любой член любого общественного объединения обладает политическим правом избирать и быть избранным и соучаствовать таким образом в государственной власти. Союзы как целостные образования этого права лишены.

Обеспечить им это право, найти формальную узаконенную возможность по меньшей мере совещательного участия в подготовке и принятии политических решений, в выдвижении и обсуждении законопроектов, в критике правительственных мероприятий, в выставлении требований к государственной власти значило бы ввести в рамки закона то неформальное, но зачастую весьма действенное давление, которое представители самых различных объединений стараются оказывать на членов парламента и правительственные круги.

Повторим: партии — это единственная категория общественных союзов, завоевавшая себе формальное право политического голоса и в силу своей единственности сделавшая это право своей монополией. Партии, и практически только партии, занимают места в парламенте, образуют в нем фракции, принимают и отвергают правовые новеллы. Партии формируют правительства, проводят избирательные кампании. Судьбы народа, а значит и судьбы множества различнейших объединений, в которых он живет, определяются партиями. Что же удивляться, если те или иные общественные союзы, преследуя свои неполитические цели, но заинтересованные в создании благоприятной для их достижения политической обстановки, ищут сотрудничества с партиями, а партии стремятся опереться на эти союзы?

Всем хорошо известны связи профсоюзного движения с социалистическими партиями; всем известны партии, отстаивающие те или иные вероисповедные или национальные интересы; не бездействует и капитал, способный оказать финансовую поддержку или отказать в ней тому или иному партийному начинанию. Партии в своей идеологии и в своей политической практике при таких обстоятельствах неизбежно, а нередко и поневоле становятся представителями и ходатаями интересов тех или иных общественных объединений и проводниками их влияния на государственное строительство.

Современное плюралистическое общество — это союз союзов. Право на деятельность в нем партийных организаций не может быть оспорено. Но захват этими организациями парламента как основного источника законодательной и исполнительной власти не может быть одобрен. Здесь вопрос должен быть поставлен не столько о перестройке общепризнанных, составляемых партиями парламентских учреждений, сколько об уже имеющейся тенденции дальнейшего развития в сторону узаконения политических интересов и политических прав неполитических ассоциаций и общественных групп.

В схеме разделения властей тут можно было бы говорить о “совещательной власти” или “власти советников”, о которой говорил уже Аристотель. В структуре современной либеральной демократии, построенной на атомистическом понимании общества, она не предусмотрена и вынуждена вследствие этого проявлять себя в так называемых “лобби”, в группах давления, действующих в фойе, в кулуарах, неформально, неофициально и зачастую негласно. Но фактически она уже существует и в искаженной форме проявляет себя также и в том, что выражается в модных сейчас на Западе разговорах о “внепарламентской оппозиции”, о “давлении улицы” и о влиянии тех или иных “кругов”.

Найти “совещательной власти” закономерное и законодательное выражение — немаловажная задача демократической и солидаристической мысли.

 

 

Публикуется по сборнику "Русское зарубежье в год тысячелетия крещения Руси".
Москва, 1991 г. Сост. М. Назаров